Баннер

fms-rossii Система Orphus
   
Новый архив до 2013 года
ТАШКЕНТСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ АВТОРА «БРИЧМУЛЛЫ»
2007-08-31 05:00:00
ТАШКЕНТ, ВЕСТИ,UZ. В сентябре с концертами в Узбекистан приезжает автор знаменитой «Бричмуллы» поэт Дмитрий Антонович Сухарев (Сахаров). Он родился 1 ноября 1930 года в Ташкенте. Окончил биофак МГУ (1953). Доктор биологических наук (1973), академик Российской Академии естественных наук (РАЕН). Как ученый, доктор биологических наук Д.А.Сахаров известен трудами в области нейроэтологии - науки об элементарных (клеточных и химических) механизмах поведения. Лауреат премии имени Л.А.Орбели, член редакционных коллегий международных научных журналов, действительный член РАЕН, профессиональных сообществ США и Швеции, почетный член Венгерского физиологического общества. Стихотворные публикации - с конца 1950-х годов. В 60-х был одним из постоянных авторов журналов «Новый мир» и «Юность», в настоящее время - автор «Знамени» и «Иерусалимского журнала». Первая книга стихов - «Дань» - вышла в 1963 году. Последние книжные публикации - «Холмы» (стихи, 2001, Иерусалим) и «Все свои. Венок сонетов» (проза, 2005, СПб). Д. А. Сахаров является составителем и комментатором книги «Авторская песня. Антология» (Екатеринбург, 2002, 2003). Он удостоен премии «Новой газеты» имени Андрея Синявского «За благородство и творческое поведение в литературе» (2000), государственной премии России по литературе имени Булата Окуджавы (2001), премии Союза писателей Москвы «Венок» (2004). Мы предлагаем сегодня отрывки из «ТАШКЕНТСКОЙ САГИ» (фрагменты из родословной книги, готовящейся автором для собственных детей).

ТАШКЕНТ, ВЕСТИ,UZ.  В сентябре с концертами в Узбекистан приезжает автор знаменитой «Бричмуллы» поэт Дмитрий Антонович Сухарев (Сахаров).

Он  родился 1 ноября 1930 года в  Ташкенте. Окончил биофак МГУ (1953). Доктор биологических наук (1973), академик Российской Академии естественных наук (РАЕН).

Как ученый, доктор биологических наук Д.А.Сахаров известен трудами в области нейроэтологии - науки об элементарных (клеточных и химических) механизмах поведения. Лауреат премии имени Л.А.Орбели, член редакционных коллегий международных научных журналов, действительный член РАЕН, профессиональных сообществ США и Швеции, почетный член Венгерского физиологического общества.

Стихотворные публикации - с конца 1950-х годов. В 60-х был одним из постоянных авторов журналов «Новый мир» и «Юность», в настоящее время - автор «Знамени» и «Иерусалимского журнала». Первая книга стихов - «Дань» - вышла в 1963 году.

Последние книжные публикации - «Холмы» (стихи, 2001, Иерусалим) и «Все свои. Венок сонетов» (проза, 2005, СПб). Д. А. Сахаров является составителем и комментатором книги «Авторская песня. Антология» (Екатеринбург, 2002, 2003).

Он удостоен премии «Новой газеты» имени Андрея Синявского «За благородство и творческое поведение в литературе» (2000), государственной премии России по литературе имени Булата Окуджавы (2001), премии Союза писателей Москвы «Венок» (2004).

Мы предлагаем сегодня отрывки из «ТАШКЕНТСКОЙ САГИ» (фрагменты из родословной книги, готовящейся автором для собственных детей):

*  *  *

Ваша бабушка Ариша, моя мать Ирина Владимировна Павлова (9 декабря 1911 - 6 сентября 1999) родилась в Ташкенте. Там она росла, на всю жизнь завела подруг, окончила школу, чуть ли не школьницей вышла замуж за моего отца, уроженца Андижана Антона Сахарова, и 1 ноября 1930 года, в неполные девятнадцать лет, родила меня.

Ташкентская история нашего рода весьма внушительна.

Основатель ташкентского рода

Первым в Ташкенте обосновался ваш прапрапрадед Владимир Федорович Карташевский (родился 11 февраля 1839), который приходился дедушкой по матери не только Аришиному отцу, Владимиру Алексеевичу Павлову (1885-1945), но и его старшей сестре Екатерине Алексеевне Назаровой, в девичестве тоже Павловой (родилась в 1882 или 1883). К Карташевскому восходят, таким образом, обе наши ташкентские линии - павловская и назаровская.

Краткая справка «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона дает пищу для гаданий о родословии самого Владимира Федоровича.

Карташевские - русский дворянский род, происходит от польского выходца Ивана К., выехавшего в Малороссию и бывшего протопопом в Полтаве. Его сын Яким был войсковым товарищем (1720). Григорий Иванович К. (сконч. 1840) был сенатором. Его сын Николай (сконч. 1880) с отличием участвовал в защите Севастополя и был генерал-лейтенантом. Род К. внесен в I, II и III части родосл. книги Оренбургской, Полтавской, Харьковской и Черниговской губ.

Ныне Карташевские вряд ли многочисленны, среди них имеются авторы нескольких книг, в частности по переливанию крови и по сетям связи, и есть настоящий полковник, ликвидатор аварий, в том числе Чернобыльской. Сотню лет назад жил капитан Карташевский, интересный тем, что он был воспитателем персидского принца и «настолько хорошо знал персидский язык и персидскую литературу, что персы в спорных вопросах своего языка обращались к нему и что ага Карташевский скажет, то и будет правильным». Глубже в истории находим другого капитана Карташевского, который, преследуя Пугачева, командовал одним из отрядов; он помянут у Пушкина.

Гордость рода - тот Карташевский, что отмечен у Брокгауза как сенатор. По-настоящему питомец Московского университета Григорий Иванович Карташевский (1777-1840) славен вовсе не сенаторством. Не бывать бы на белом свете величайшему из математиков, не попади Николай Иванович Лобачевский в руки Карташевскому. Вот где заслуга. Бывшие ученики Казанской гимназии отзывались об уроках Григория Ивановича с несравненной пылкостью, а один из них, писатель Сергей Тимофеевич Аксаков, дал нашему дальнему родичу и вовсе блистательную характеристику: Карташевский, по его словам, «принадлежал к небольшому числу тех людей, нравственная высота которых встречается очень редко и которых вся жизнь - есть строгое проявление этой красоты». Под впечатлением личности Карташевского Аксаков женился на его сестре, примкнув тем самым к легиону наших отдаленных родственников.

Преподаватель Казанской гимназии вошел в историю и как один из создателей Казанского университета (1804), где служил адъюнктом высшей математики. Но в университете честный Карташевский пришелся не ко двору, и его «ушли» в сенаторы.

Далее по ходу этой главы я расскажу о выдающихся математических талантах бабушкиного двоюродного брата Николая Николаевича Назарова. Напрашивается мысль, что тут игра не случая, а генов.

«Ты не представляешь, как читает лекции Николай Николаевич! Он ходит вдоль доски очень равномерно, как маятник, и читает лекции, как стихи: ни одного лишнего слова, ни одной паузы.

И студенты, как завороженные слушают его.

И тема раскрывается, а доска покрывается длинными-длинными, во всю ее длину, формулами; формулы меняются, они становятся живыми. И все становится ясным и таким простым, что кажется, в этой теме нет ничего сложного.
      
Я влюблен в Николая Николаевича!
Да в него все влюблены!»

Это из неопубликованных записок школьной подруги бабушки Ариши «Муськи», Марии Дмитриевны Трусовой. Канун Великой Отечественной войны, конец тридцатых, ташкентский студент Сережа Трусов делится с сестрой университетскими впечатлениями. Если перенесемся на 130 лет назад и заменим Ташкент Казанью, а Николая Николаевича Назарова Григорием Ивановичем Карташевским, правда восторженного текста не нарушится.

Гены, не иначе.

Когда ваш прапрапрадед вступил в ряды ташкентских поселенцев? Этого я не знаю. Говорили, что он обладал техническим образованием и был архитектором (мнение В. В. Пославской) то ли занимался строительством железной дороги (так считала моя мать). Согласны рассказчики были в том, что к концу жизни Карташевский отвечал за уличное освещение Ташкента.
Полагаю, что Карташевский имел дом в тупике, который долго, даже на моей памяти, так и назывался - Карташевским. Это около Саперных улиц в западной, гарнизонной части Нового Города (то есть русского Ташкента). (В начале 80-х мне сказали, что тупик стал назваться 2-м Кафановским.) Однако родители бабушки Ариши, насколько мне известно, в Карташевском тупике уже не жили.

Дом на Романовской

По описанию Ташкента начала 20 столетия (XIX том сериала «Россия», 1913 год), русская часть города «правильно распланирована и отличается прямыми, широкими, большею частью шоссированными, а частью и вымощенными булыжником улицами, обсаженными двумя рядами деревьев (тополи, карагач и друг.) и окаймленными по обеим сторонам канавками с проточной водой. В особенности хороша восточная, более новая часть русского Ташкента, отличающаяся обилием растительности и меньшей населенностью».

Вот там, в восточной части русского города, у Обуховского сквера, в двух шагах от большого арыка (на моей памяти он звался Анхор), и обитали обе семьи, давшие мне родителей, - Павловы и Сахаровы.

Павловы жили на Романовской в доме 18 (после переименования и перенумеровки адрес стал такой: Ленина, 24). В отличие от Романовских улиц других городов России, наша была названа не во славу правящей династии, а в память об офицере Романовском, погибшем при штурме Ташкента. В своей центральной части Романовская была респектабельной улицей, на ней даже располагался дворец великого князя Николая Константиновича, ставший позже дворцом пионеров. (С флигелем этого дворца, отведенном под музыкальную школу, связаны у меня самые счастливые часы ташкентской жизни в военные 1941-1943 годы.) Ближе к восточному концу улицы ее респектабельность истаивала. Дом 18 (24) был последним, именно этим домом улица упиралась в Обуховский сквер.

Что это был за дом, могу рассказать. Я в нем жил не только в упомянутые годы эвакуации, доводилось не раз и взрослым гостевать. Дом простоял до Ташкентского землетрясения 1966 года и уж только тогда попал под нож бульдозера.

Понятие «дом» трудно приложить к тому, что числилось под номером 18 (24). Это было собрание разрозненных одноэтажных жилищ, плотно примыкающих друг к другу и образующих П-образную цепочку. Перекладиной буква П была обращена к самой улице, одна из ножек смотрела в переулок, другая (наша) на Обуховский сквер. Общим было внутреннее пространство - двор, в котором хозяйки держали, каждая у своей двери, маленький, размером чуть больше стола, палисадник. Сами строения, даже не приподнятые над землей, выглядели неказисто и были, я думаю, слеплены, каждое на свой манер, из сырцового кирпича.

 Жилище Павловых состояло из двух сообщающихся комнат. Дверь одной, светлой, открывалась прямо на Обуховский сквер, отделенный от стены тротуарчиком и неглубоким арыком. Возле нашей двери рос ясень, его посадила ваша бабушка Ариша, когда была девочкой. Дверь другой комнаты через небольшой тамбур выводила в упомянутый общий двор. Прихожей, погреба, кухни, подсобок - ничего такого не было. Готовили в тамбуре на керосинке или же во дворе на мангале. Общие для всех жильцов, страшноватые на вид и запах «удобства» находились в глубине двора, где, кроме того, каждая семья имела небольшой сарай. Был таковой и у нас.

На моей детской памяти, то есть в тот отрезок войны, когда я жил в Ташкенте (июль 1941 - осень 1943), ваш прадед, мой дед Владимир Алексеевич Павлов хаживал в этот наш сарай рубить в щепу куски саксаула для мангала. Я его иногда сопровождал. В сарае повстречался с первым своим скорпионом, позже случалось, что скорпион обнаруживался в постели.

Владимир Алексеевич

В полутьме сарая вперемежку с кривыми саксаулинами лежали пыльные пачки переплетенных в картон томов, вызывавшие у деда задумчивое бормотание - поминался какой-то предок, едва ли не декабрист. Журнал «Былое»? Если такой существовал, наверно это был он.

Мой дед Володя вообще не стремился быть понятым, гундосил под нос. Переезд в Ташкент (чей? Карташевского?) невнятно обосновывал картежным проигрышем плужного, что ли, заводика. Внятно и даже благозвучно произносил только стихи, которые декламировал, когда бывал чуточку под мухой. (Именно чуточку - видеть деда пьяным мне не довелось.)

В этом пункте мы мистически пересекаемся с одним из последних руководителей Советского государства Леонидом Ильичем Брежневым (1906-1982). Согласно анонимному интернетовскому источнику, Брежнев был трогательно лиричен и в 60-70-х годах в порядке душеизлияния часами читал наизусть любимые стихи. «До нас, - сообщает источник, - дошли свидетельства присутствовавших о чтении трех поэтов: Мережковского ("Сакьямуни, каменный гигант"), Апухтина ("Садитесь, я вам рад") и Есенина». Про Есенина не скажу, а что касается первых двух стихотворений, так это именно их декламировал дед как бы мне, но более себе самому.

Есенина аноним не жалует, что не делает ему чести. Авторы двух стихотворений, по его мнению, и вовсе «относятся к каноническим источникам сборников "Чтец-декламатор", очень популярных около 1900 г. в грамотных слоях народа и низовых слоях интеллигенции. Там печатались тексты, бьющие на эмоции, выполненные в "красивом" стиле, повествующие о "роковых", драматически-экзотических ситуациях, рассчитанных прежде всего на компассию... Стихи самого Брежнева (он их писал в 16-17 лет) - в том же ряду».

Учтем однако, что около 1900 г. Володе Павлову было всего пятнадцать лет, а в юном возрасте стихи действительно бьют на эмоцию и хорошо запоминаются. Мне-то было и вовсе одиннадцать, когда я слушал чтение дедом «Сакья-Муни» - и вот помню эту вещь до сих пор от первой до последней строчки, изредка даже читаю самому себе, при том не без компассии (если я правильно понимаю значение этого ученого слова).

Спору нет, Владимир Алексеевич Павлов не относился к высшим слоям интеллигенции. И «Чтец-декламатор» в доме на Романовской действительно имелся в количестве двух томов. Я перевез эти тома в Москву.

Что еще могу вспомнить о своем деде, с которым прожил первую половину войны? Помню, что общество деда мне было приятным. В советские времена мужчины длинных волос уже (или еще?) не носили, но доброе, несколько одутловатое лицо деда хорошо смотрелось в старомодном пенсне и в обрамлении длинных и волнистых, как у тенора, волос. Его повседневной одеждой была толстовка, что также выглядело аппетитно. Летом на улице толстовку дополняла мягкая панама.

Очень запомнилось, что дед всегда страдал от голода. Хлеба нам тогда полагалось совсем немного. Когда я, отоваривши карточки, приносил хлеб из булочной, дед собственноручно разрезал общую навеску на абсолютно равные порции и свою немедленно съедал. Бабушка делилась с ним своей, он немного протестовал: ну что вы, Люба! - потом съедал и бабушкину долю.

Раздражался на детей за шум, не выносил бессмысленных слов и ситуаций.

Был сердечником, спасался нитроглицерином, который тогда, в начале сороковых, уже был известен.

Мы, москвичи, покинули Ташкент осенью 43-го, с той поры видеть деда мне не довелось. Он прожил еще полтора года и скончался накануне Победы. Ему было 60. Похоронен там же, в Ташкенте.

Елизавета Владимировна

Но я пропустил одно звено в цепочке поколений, попробую теперь восполнить этот пробел. Так вот, место, расположенное между учредителем нашего ташкентского рода Владимиром Федоровичем Карташевским и моим дедом Владимиром Алексеевичем Павловым, занимает дочь первого и матушка второго Елизавета Владимировна. О ней знаю только по рассказам.

Вот что я записал 8 сентября 1985 со слов вашей бабушки Ариши, которая приходилась Елизавете Владимировне внучкой:

Выросла она в наверно в Петербурге, где училась у Зверева, - может быть, вместе с Рахманиновым...

Зверев - это все-таки Московская консерватория, Рахманинов (1873-1943) поступил к Звереву в 1885 году двенадцатилетним. А Елизавета Владимировна в 1885 уже родила второго ребенка. Как-то не вяжется. А вот в Петербургской консерватории, где Рахманинов учился в младшем фортепьянном классе с 1882 года, они могли бы (теоретически) пересечься.

...Елизавета Владимировна была интереснейший человек, она очень много знала, но ей все затыкали рот. Когда собирались гости, она выползала из-за занавески в связанных ею самой туфлях и пыталась что-нибудь рассказать, но тетя Катя тут же говорила: «Мама, идите к себе». Любочка тоже звенела ложечкой в стакане и пела ля-ля, выражая этим свою неловкость перед гостями, а это обычно были Пославские, Поваренных и Вольпин со своей скучнейшей женой Минной Соломоновной.

Поясняю: Любочкой ваша бабушка называет здесь собственную мать - ее все так звали. Привычка Любочки реагировать на напряжение тихим ля-ля при приподнятых бровях запомнилась и мне. Тетя Катя - бабушкина тетка Е. А. Назарова.

Володя был младше тети Кати, их обоих бабушка Елизавета Владимировна привезла в Ташкент к своему отцу после того, как покинула их отца, Алексея Павлова, а сама умотала в Польшу с гусаром и прижила там Маруську. Марусю она потом отдала в России на воспитание в деревню, в Ташкент Маруся приехала уже взрослой учиться. Тетя Катя, которая была с бзиками, не могла простить бабушке измены их с Володей отцу и перенесла это на Марусю. Бабушка была у нее в черном теле.

Поясняю: «с бзиками» значит с норовом.

Она работала в родильном доме на Обуховской, где главным врачом была Предтеченская (это был ее частный роддом), Елизавета Владимировна была у нее главная акушерка. В этом доме Любочка родила меня. Там во время дежурств Елизавета Владимировна стала морфинисткой, без опия жить не могла, а выпьет немного из бутылочки - и пройдет. Работая акушеркой и долго после этого, она жила напротив роддома, имела комнату в общей квартире.

Елизавета Владимировна никогда ничего не говорила про Павлова, своего мужа. Он после распада семьи женился на Терезе (может быть, полячка), от которой имел двух мальчиков, Николая и Алексея, они были почти ровесники Володи.

По окончании недолгого, как я понимаю, романтического эпизода Елизавета Владимировна поселилась в Ташкенте рядом со своими детьми. Очевидно, что и в ту пору она оставалась довольно молодой женщиной. Именно тогда она могла приобрести профессию акушерки и стала работать. «Комната в общей квартире» - это понятие советской эпохи, и навещать там свою бабушку ваша бабушка могла, когда ей самой было лет десять-двенадцать (то есть в 1921-1923 годах), а Елизавете Владимировне под шестьдесят. «Выползала из-за занавески» она позже, уже на Романовской, куда переселилась к сыну.

Еще бабушка Ариша рассказала, что месяца через два-три после регистрации ее брака с моим отцом (1929) Елизавета Владимировна переехала от сына на Ниязбекскую к дочери Екатерине («которая ее мучила и не давала ей опиума»). Там, у Назаровых, Ариша свою бабушку тоже навещала. Когда в 1932 году мы уезжали в Москву, Елизавета Владимировна была еще жива и ей могло быть под семьдесят. Но ее уже не было в живых, когда через несколько лет Ариша «приезжала вместе с Лялькой Пославской в гости в Ташкент - году в 38-м или 39-м, но может быть, это был 35-й или 36-й».

К сему добавлю рассказ Валентины Васильевны Пославской, записанный мною в Ташкенте 17 марта 1981 года. Он хорош как независимое свидетельство. Однако хронологию событий иногда уловить невозможно, как и в рассказе бабушки Ариши. (Валентина Васильевна - хозяйка семьи, равно близкой Павловым и Сахаровым. Ее муж Юрий Ильич Пославский был университетским наставником моего отца, сама Валентина Васильевна - подругой моей бабушки, а их дочь Лялька - подругой вашей бабушки Ариши. У Пославских мои родители и познакомились.)

Елизавета Владимировна была человек чрезвычайно активный. Она, видимо, кончила школу фельдшериц; я помню, она помогала, когда умирала моя мама. Она умела делать инъекции - тогда это была редкость. И замечательная рукодельница, она никогда не сидела без дела.

...Эта квартира на Обуховском сквере досталась Володе от дедушки, Карташевского. Его уже тогда не было. Елизавета Владимировна сидела за занавеской, она изумительно вышивала. Ее отец был архитектор; не знаю, почему он очутился в Ташкенте. В эти старые годы он заведовал освещением Ташкента: фонарщики были его армия. Когда он умер, эту должность принял от него Володя, он заведовал освещением и играл в карты. Он всегда был твердо убежден, что выиграет огромные деньги, и говорил Любочке: «У нас будет то, то, и т.д.». Он был большая умница, никогда не забуду, как он мне рассказывал про Достоевского. Но - всегда мрачно и бормотал под нос.

Володя был очень хорошенький студент, он учился в Петербурге (кажется, на юриста), там познакомился с Любочкой, вспыхнул этот бурный роман - бросил учиться и уехал с Любочкой и Леней в Ташкент.

В 19-м году накануне знаменитого Осиповского восстания (тогда три четверти Ташкента были в руках белых) у нас была большая вечеринка, и все люди - кавалеры, которые тогда около меня сидели, - были потом расстреляны как белогвардейцы. Но я их не знала, это была какая-то случайная компания.

Елизавета Владимировна, наверно, была еще молода, когда от своего мужа Павлова сбежала с гусаром в Польшу. Там у нее родилась дочь, Маруся. Видимо, Володя уже был в это время в Ташкенте. Елизавета Владимировна приехала с Марусей в Ташкент, здесь девочку крестили и дали ей фамилию Карташевская. Маруся потом жила в Ташкенте, ее любила только Любочка, но не Володя и не Екатерина Алексеевна. Они считали это чем-то позорным, - глупо, конечно. Маруся была очень живая, веселая девочка, она была на год меня младше - я ее помню по гимназии. У нас было семь классов, кошмарная гимназия, она ничего нам не дала. Видимо, это были учителя, которые больше ни на что не годились.

Маруся потом вышла замуж и куда-то уехала, чуть ли не в Сибирь.

Не требуется большого воображения, чтобы понять, что вашей прапрабабке дорого обошлась короткая любовная история. На всю оставшуюся жизнь - отчуждение старших детей, которых она как мать несомненно любила, и необходимость как-то выкручиваться с младшенькой Марусей. Очевидно, что несчастная Елизавета Владимировна стремилась обеспечить себе самостоятельность, но к старости оказалась вынуждена положиться на милость своих судий, и если с Володей ей жилось, надеюсь, сносно, то Катя отличалась твердостью характера и не была способной простить мать.

Дом на Ниязбекской

Ташкентский дом Аришиной тети Кати на Ниязбекской (позже она стала улицей Урицкого) был не чета дому на Романовской - настоящий, большой, многокомнатный, на высокой платформе, с высокими потолками, кое-где с каменными (мраморными?) полами, с большим садом. Мне в моем военном детстве нравилось бывать в этом доме - и не только потому, что поесть там можно было куда сытнее, чем у нас. У Назаровых забывалась война. Дом был тогда обильно заселен, кроме самих Назаровых - тети Кати, ее сына Коли, его красавицы-жены Лели и их дочери Наташи, там жили нескрываемо влюбленный в Лелю Колин друг профессор Николай Владимирович Богданович с женой и дочкой, а также семья эвакуированных армян из Ленинградской консерватории, которыми Назаровых «уплотнили» (так это тогда называлось). Днем вокруг Коли роились гениальные юные математики из университета, вечерами армяне музицировали, Богданович роскошным басом пел романсы и арии.

Иногда Коля и Леля запирались в своей комнате - это Леля закатывала мужу скандалы. В воздухе уже носилось то, что произошло через несколько лет, когда Коля чуть было не женился на дочери консерваторских армян Карине, а Богданович после неожиданной Колиной кончины женился-таки на Леле. Короче, жили нескучно и даже сыто. Дело еще в том, что Богданович был директором находившегося тут же, напротив, института типа ирригации и мелиорации; поговаривали, что институт сулит окрестным колхозам и совхозам некие разработки, в предвкушении которых те щедро снабжают директора продуктами сельского хозяйства. Однажды вечно голодный дед Володя даже приворовал у Богдановича каких-то зерен: я стоял на шухере, а дед отсыпал из мешка.

Мужа своего, Николая Степановича Назарова, тетя Катя надолго пережила, потеряв еще до того, как я смог бы его увидеть. Про ее знаменитого сына Колю - математика Николая Николаевича Назарова (1908-1947) расскажу потом отдельно. Коля был чуть старше своей двоюродной сестры, вашей бабушки, особой дружбы между ними я не замечал, а вот Володю, своего дядьку, он обожал. Они любили проводить время вместе, но не вдвоем, а втроем - третьим в этой компании был молчаливый субъект Леонов. Говорили именно так: «Леонов пришел», - никогда по имени-отчеству. В лучшем случае «Митрич» (и то заглазно).

Абсолютно свой человек

Леонова я видел только в годы войны и только у Назаровых. Лица вспомнить не могу, бросались в глаза его дырявые башмаки и драная одежда. Что это было? Бедность? Небрежение мнением окружающих? Поза?

Много позже я обнаружил, что в воспоминаниях Надежды Яковлевны Мандельштам, вдовы поэта Осипа Мандельштама, Леонов фигурирует как «абсолютно свой человек». И тоже всегда по фамилии: «Вошел Леонов».

В те самые военные дни, когда в моих детских глазах Леонов выглядел не более чем задушевным сотрапезником деда Володи и дяди Коли, неподалеку от Павловых и от Назаровых в доме 54 по улице Жуковского, в летней садовой постройке - балхане - нашли приют упомянутая Надежда Яковлевна Мандельштам и Анна Андреевна Ахматова. Теперь уже не тайна, что одна из гонимых женщин в согласии с другой хранила в собственной памяти и в старательно спрятанных свертках великое достояние мировой культуры - стихи уничтоженного еще в 1938-м году, категорически запрещенного поэта. В этом контексте слова «абсолютно свой человек» могли означать всякое. Особенно в устах Надежды Яковлевны, которую опыт собственной жизни настроил видеть соотечественников в абсолютно черном свете: все предатели, все стукачи. (Понять могу, принять никак.)

Из воспоминаний Н. Я. Мандельштам четко следует, что обе обитательницы ташкентской балаханы знали Леонова задолго до эвакуации в Ташкент.
       
Действительно, когда Анна Андреевна гостила в Воронеже, у нас у всех случился припадок отчаянного и бессмысленного страха. Произошло это вечером, в комнате у «агента», который жарил мышей. Мы сидели при коптилке - свет выключили, как это часто бывало в провинции. Вдруг дверь открылась, и в комнату вошел без всякого предупреждения ташкентский биолог Леонов с каким-то спутником. Пугаться не было никаких оснований: мы знали, что у Леонова в Воронеже живет отец и он часто к нему приезжает. Сам Леонов - анахорет или российский дервиш, домашний философ, всегда немного под хмельком - был абсолютно свой человек. Его привел к нам Кузин, и с тех пор он иногда у нас появлялся, а потом снова исчезал в свой ташкентский университет, где он когда-то работал вместе с Поливановым и приобрел вкус ко всякой филологии и поэзии. Откуда же испуг? Встречаясь с Анной Андреевной, мы всегда чувствовали себя по крайней мере заговорщиками и могли испугаться чего угодно. Впрочем, все советские граждане пугались неожиданных посетителей, машин, если они останавливались у дома, и поднимающегося ночью лифта... К приезду Анны Андреевны в Воронеж страх еще не дежурил у нас, а только иногда хватал нас за горло.

Означает ли приведенный отрывок, что знакомство произошло в Воронеже? Отнюдь. Мандельштамовский Воронеж возник как раз вследствие знакомства Мандельштамов с Леоновым.

Еще немного из Надежды Яковлевны:

Е. X. сообщил нам телеграммой о замене приговора. Мы показали ее коменданту. Он пожал плечами...

Два-три дня он не выпускал О. М. - и это стоило нам немало волнений, - пока, наконец, не дождался подтверждения из Москвы, что телеграмма действительно правительственная, а не сфабрикована ловкими родственниками ссыльного, сданного ему под расписку. Тут он вызвал нас и предложил выбирать город. Решать пришлось сразу - на этом комендант настаивал: ведь в телеграмме не было сказано, чтобы он дал нам подумать. «Безотлагательно!» - сказал он, и мы выбрали город под его взором. Провинции мы не знали, знакомых у нас не было нигде, кроме двенадцати запрещенных городов да еще окраин, которые тоже находились под запретом. Вдруг О. М. вспомнил, что биолог Леонов из Ташкентского университета хвалил Воронеж, откуда он родом. Отец Леонова работал там тюремным врачом. «Кто знает, может, еще понадобится тюремный врач», - сказал О. М., и мы остановились на Воронеже. Комендант выписал бумаги. Он так был потрясен всем оборотом событий, то есть быстротой, с которой было пересмотрено дело, что проявил неслыханную любезность - дал казенную подводу, чтобы перевезти вещи на пристань.

Это Чердынь, 1934 год. Но и тут Осип Мандельштам о Леонове «вспомнил». То есть «российский дервиш» был своим еще раньше. Когда и где?

К слову замечу, что дервишем называли также Велемира Хлебникова, который подобно Леонову привлекал поверхностное внимание ветхостью одеяний. У Леонова было прозвище и покруче: Христос.

Стоим с отцом на улице у ворот нашего дома. Это типично ташкентское - выйти за ворота на улицу. Почти все знают друг друга, вступают в беседы. Тихая, неторопливая жизнь. Отец смотрит вдаль - в перспективе видна голубая полоска гор.

Вдруг отец мне говорит: «Смотри, идет Христос». Так в кругу ташкентской интеллигенции звали профессора биологии Леонова за его действительно иконописный вид. Он переживал трудные времена из-за выступления против Лысенко, был отдален от кафедры биологии и жил случайными переводами (говорят, он знал 14 языков).

Он появился в костюме, галстуке и шляпе. Все это было при ближайшем рассмотрении весьма ветхо, но чисто и аккуратно. Отец говорит: «Вот мой сын, учится на скульптора». Леонов посмотрел на меня внимательно, как мне помнится, голубыми глазами. Весь его облик настоящего русского интеллигента излучал доброту и интерес. «Как вы относитесь к Родену, молодой человек?» Я сказал, что вообще-то отношусь хорошо, но видел только одну фотографию с его работы «Мыслитель», да и то некачественную, в учебнике французского языка. Они о чем-то с отцом дружески побеседовали.

На следующее утро раздается стук в дверь. На пороге стоит профессор Леонов и протягивает мне два роскошных тома, изданных, по-моему, в Австрии до революции, с прекрасными репродукциями скульптур и рисунков Родена. «Это - вам. Вам это нужнее». И, не ожидая слов благодарности, уходит. Должен сказать, что весь наш курс в училище изучил эти книги, и многим они раскрыли глаза и помогли снять шоры, которые нам усиленно вешали.

Это отрывок из заметок скульптора Александра Александровича Волкова (1937), сына одного из самых прославленных уроженцев русского Туркестана художника Александра Николаевича Волкова, о котором скажу потом.

Добавлю рассказ еще одного уроженца Ташкента, писателя Эдуарда Бабаева. Он, как и его сверстник, калужанин Валентин Дмитриевич Берестов (1928-1998), в военном Ташкенте слыл литературным вундеркиндом. Советская власть трогательно опекала талантливых мальчиков, при том оба были обласканы Ахматовой и часто навещали ее. Так вот, у Ахматовой, по свидетельству Бабаева, особым почитанием пользовались в то время «Избранные эпиграммы» Марциала и, естественно, не обошлось без Леонова.

В эвакуации у Анны Андреевны почти не было книг, кроме Пушкина. Все остальное ей приносили друзья по ее просьбе или по своему разумению. Что касается эпиграмм Марциала, то эту книгу, скорее всего, даже наверняка, мне кажется, принес профессор Николай Дмитриевич Леонов. Он был биолог по специальности, но, человек широкого образования, друг и собеседник знаменитого филолога Е. Д. Поливанова, читал лекции на двух факультетах - биологическом и филологическом. Я изредка встречал его у Анны Андреевны. ...Анна Андреевна относилась к нему с полным доверием. Именно от Леонова я услышал впервые стихи Мандельштама о Сталине, написанные в духе Марциала: «Мы живем, под собою не чуя страны...»

...И на книге горчайших эпиграмм Марциала появилась надпись Анны Ахматовой с датой и подписью:

А мы?
Не также ль мы
Сошлись на краткий
Миг для переклички.

Анна Ахматова, 21 июня 1943 года

Здесь снова, как и у Н.Я. Мандельштам, упоминается филолог Поливанов. Должен прерваться и пояснить, что Евгений Дмитриевич Поливанов (1891-1938) это да, фигура. Труды Поливанова, опубликованные в послесталинские годы, создали ему репутацию гениального ученого, но и задолго до того он стал человеком-легендой, в частности, явился прототипом главного персонажа романа В. А. Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове». Поливанов в составе столичного десанта прибыл в 1921 году в Ташкент создавать первый в Туркестане университет. В ташкентский период своей недолгой жизни он много занимался созданием алфавитов для бесписьменных народов Средней Азии. Уничтожен в расстрельную пору.

...В последний раз, - продолжает Бабаев, - я видел Николая Дмитриевича Леонова в марте 1953 г., когда в Москве хоронили Сталина, а в Ташкенте и других городах совершался обряд в духе древнеримского поклонения изваяниям Цезаря.

В самом центре сквера Революции возвышалась статуя Сталина. Мимо нее уже тянулось медленное шествие с цветами, сопровождаемое траурной музыкой из репродукторов. Местный художник, один из самых молодых и талантливых, допущенный к изображению исторической минуты, спешил перенести на холст ташкентскую лазурь в облачном небе.

А неподалеку от художника, установившего свой треножник на выходе к памятнику, в глубине тополиной аллеи, сгорбившись, похожий на подростка, профессор Леонов раскуривал свой табачок, завернутый в обрывок газеты, и вспоминал эпиграмму Марциала о слоне, который поклонялся Цезарю.

Ну и что?

Короче, я не удивился, когда из газетного интервью Сергея Сергеевича Аверинцева узнал, что на него, академика филологии и кумира продвинутых интеллектуалов, благотворнейшее влияние оказал - кто же? Правильно: Николай Леонов.

В отроческую пору примером свободы был для меня человек, которому тогда было около шестидесяти лет, его звали Николай Иванович Леонов; он успел выпустить книжку своих стихов до революции, а в советское время рано забрался в Среднюю Азию, где преподавал географию, продолжая писать в стол (и где подружился с моими родителями, скрывавшимися там же от террора 30-х годов). Он сохранил полнейшую внутреннюю свободу - не просто дистанцию по отношению ко всему вокруг, к этому я привык в кругу отцовских друзей, но почти веселую несломленность, которая не дает загнать себя в немоту.

Далее Аверинцев цитирует стихи Леонова «из времен коллективизации о тогдашних расправах над его любимой Бухарой» и другие стихи - о необходимости «радоваться всему, чему можно было радоваться». Есть и рассказ о том, как он, Аверинцев, «в самом нежном возрасте» осознал необходимость бережного отношения к слову, «когда только что поминавшийся друг моих родителей и мой ментор неусыпно порицал меня за словесные faux pas».

Все сходится, кроме отчества. Но забыть отчество ментора и перепутать биологию с географией - это так естественно для гуманитария.

И все же я провел небольшие изыскания и узнал, что в 1940-1971 годах в Ферганском педагогическом институте лекции по физической географии читал Николай Иванович Леонов (1894-1971).

Не сошлось. Леонов - да не наш.

Ну и что? Мне это совсем не мешает. Напротив, нечто возвышающее нахожу в том, что странный субъект Леонов - это, оказывается, вовсе не единственный в своем роде уникум. Книгочей и вольнодумец, припоминатель Марциала и устранитель шор - он повсеместен, вот в чем услада. Не в Фергане или Ташкенте, а и в Ташкенте, и в Фергане, и в любой точечке великого русского пространства, присмотрись, вон он, чуть поодаль от людского скопления - запахнул пальтецо и раскуривает свой табачок.

Полагаю, что оба Николая Леоновых, ташкентский и ферганский, заслужили благодарность потомков не только за заслуги в области физиологии растений (первый) и физической географии (второй). И трижды вознагражден будет тот, кому захочется вникнуть в историю их незагадочных жизней.

Возвращаюсь к Митричу. Так на чем же держалась дружба ташкентского Леонова с дедом моим Владимиром Алексеевичем и его племянником Колей Назаровым? О чем они там задушевно беседовали втроем?

Есть одно соображение.

Знавшие Митрича согласно говорят о его интимных отношениях с поэзией.

Я свидетельствую о любви к стихам своего деда.

О той же слабости Коли Назарова повествует в своих записках влюбленная в него бабушкина одноклассница Мария Дмитриевна Трусова («Муська»). Вот эпизод из середины 30-х: после большого перерыва, вызванного ее отъездом из Ташкента, она встречает Колю в нашем московском доме.

Он приехал в научную командировку в Москву и остановился у Аришки.

Он пил вино как-то празднично, не пьянел и только читал стихи. Он любил стихи. Он весь был наполнен стихами. Мне казалось, стихи заменяли ему беседу с окружающими. Стихи обосабливали его от общества и вместе с тем соединяли его с ним.

Мария Дмитриевна даже припомнила два стихотворения из тех, что Коля Назаров декламировал в ее присутствии: «Запад есть Запад, Восток есть Восток» (это, понятное дело, Киплинг) и «В сто тысяч солнц закат пылал» (Маяковский).

Таким образом, не исключая иных гипотез, мы можем назвать по крайней мере одну область интереса, общего для всех троих. Подозреваю, что она не была единственной.

Любочка

Помимо отца, которого все звали Володей, у вашей бабушки Ариши была, естественно, мама, которую окружающие звали Любочкой. Вот как Любовь Сауловна Павлова (1883-1952) появилась в доме на Романовской.

Закончив ташкентскую гимназию, Володя отправился учиться в Питер, но вместо университетского диплома вернулся в Ташкент с женой, которую увел у приятеля. Так что прежде чем стать Любочкой Павловой ваша прабабушка немного побыла мадам Розенблат. Исходно же она была девицей Айзеншер из города Одесса.

«Миша, я полюбила Володю!»

По преданию, этих слов оказалось достаточно, чтобы Любочка (которая еще не была Любочкой), решительно взяв годовалого Ленечку, перешла от Михаила Яковлевича к Владимиру Алексеевичу и позволила увезти себя в не известный ей Ташкент. Бесповоротно поменяла все, даже собственное имя. Еврейского имени, которое было у нее до православного венчания и, соответственно, до крещения, я уже не вспомню, хотя и знал когда-то. Не Рахиль ли?

Полагаю, что первые годы своей ташкентской жизни Любочка провела без друзей. По рассказам, ближайшими друзьями Володи были его одноклассники Лев Васильевич Ошанин и Глеб Никанорович Черданцев - соучастники традиционных «мальчишников». Появись Любочка пораньше, может, они бы и приняли ее в свою компанию, а так - дорожки разошлись. Ведь в отличие от влюбившегося Володи, приятели столичных занятий не бросили и недоучками в Ташкент не вернулись. Вернулись уже с дипломами, и с каждым годом пропасть расширялась: Лев Васильевич реализовался как антрополог, Глеб Никанорович как экономист, оба стали профессорами, основателями научных школ, Черданцев даже поработал ректором новоиспеченного ташкентского университета, его имя носит один из главных городских проспектов. Володя, полагаю, держал дистанцию, дорожа своим правом на участие в мальчишниках и не навязывая успешным сверстникам свою нестандартную половину.

Но друзья у Любочки все-таки появились. По словам бабушки Ариши, большая близость возникла с семьей, главой которой был старик-музыкант Лир. «Все играли на рояле: Лена, Нора, Юля, Эдик. Наверно, были немцы. Они жили в самом конце Пушкинской возле церкви». В моем Ташкенте военных лет Лиров уже не было, остались только их фотографии. Наверно, в самом деле были немцы.

Другие Любочкины дружбы, напротив, длились долго.

Валентина Васильевна Пославская говорила мне так (запись 17 марта 1981 года):

Мы сдружились с Володей и Любочкой с 1918 года. Был такой Павлюченко, который думал, что он замечательный поэт-футурист, хотя ничего этого не было. Кажется, мы познакомились с Павловыми у него. В эти страшные годы, с 18-го по 21-й, у нас постоянно были вечеринки с выпивками - главным образом у Павловых.

Бабушка Ариша, бывшая в те «страшные годы» девочкой, вспоминала про то же по-своему:

Собирались чаще в Сухаревском тупике у Пославских - буквально каждую субботу. Володя не ходил, потому что играл в карты. А здесь играли в шарады, викторины, пели песни. Например, такую:

Девица входит в залу, всем ручку подала
И тихо и печально к рояльке подошла.
Вдруг в залу входит барин, закручены усы,
Одет он в черну пару, сам смотрит на часы.
Скажи, скажи мне, барин, скажи, который час,
.... ... ... ... ... ... ... пришла в последний раз.
А барин отвечает: сейчас четвертый час,
Прощай, прощай, девица, я еду на Кавказ.
Девица горько плачет и слезы горьки льет,
А барин гордо смотрит и вина сладки пьет.

Пел это в основном Юрий Ильич (Пославский), но в конце все срывались с мест, дети и взрослые, и начиналась пляска: «А барин гордо смотрит и вина сладки пьет!»

Иногда наряжались.

Ели-пили бутерброды с чаем.

Мать Валентины Васильевны Дора Марковна была строгая женщина, очень следила за чистотой, имела недобрую рожу в пенсне. Наверно, готовила она, а Валентина Васильевна порхала и готовила плохо. Дора Марковна была еврейка, а отец у Валентины Васильевны был русский.

Вырванную из еврейской среды Любочку определенно тянуло к соплеменникам. Надо сказать, что ташкентские евреи той поры не обособляли себя от остальной массы колонистов. Ташкент не знал ни бытового антисемитизма, ни сохнутовского поношения родины кликухой «страна пребывания». Эти художества появились много позже. Предрасположенность по крови к ним отношения не имеет, она - явление природное, не злокачественное, присущее любому племени, о чем в науке свидетельствуют специальные тесты, а в литературе невольные обмолвки типа «у него было хорошее русское лицо».

Так или иначе, благодаря Любочке в число ближайших друзей семьи вошел Валентин Иванович Вольпин (1891-1956). «Валя» был из тех, про кого говорят: посмотришь, сразу видно - поэт. В смысле, на службу не ходит и кудри до плеч. На самом деле это был преданный литературе человек, не чуравшийся черной работы. Свое нежное отношение к Любочке, не прерывавшееся до взаимной старости, Валентин Иванович перенес в Москве на моих родителей. Когда началась война, эвакуированные в Ташкент Вольпины в количестве трех еврейских душ спали у нас на Ленина 24 на полу. Валентин Иванович, совсем уже бескудрый, с какими-то шишками на лысой голове, был плох, постанывал, Любочка его отхаживала.

Туда же тогда свалился первый любочкин муж и биологический отец Ленечки «дядя Миша» - поэт-сатирик Михаил Яковлевич Пустынин (1884-1966). Сплошь поэты. Свалился он не один, а вместе со своей супругой Полиной Борисовной. Втиснуться было уже некуда, но Пустыниных счастливо пристроили к соседям - чете Бостанжогло. Полина Борисовна иногда высовывала голову из бостанжогловской двери и с французским прононсом задавала вопросик типа: «Люба, нет ли у вас картофэльных очисток, я хочу сделать Михаилу Яковлевичу котлэты».

По паспорту «дядя Миша» был Розенблат, поэтому наш Ленечка всю жизнь числился Леонидом Михайловичем Розенблатом.

В Ташкенте у Владимира Алексеевича и Любови Сауловны Павловых прошла вся их счастливая (так мне думается) семейная жизнь. Поставили на ноги Аришу и Леню, увидели трех внуков. На моей памяти, их добрых, спокойных отношений не омрачало даже то, что свою получку Володя просаживал в преферанс. Он всегда продолжал надеяться, что выиграет кучу денег и озолотит жену.

Не успел.

Между собой Любочка и Володя до конца оставались на «вы».

Любочка, которая была немного старше мужа, пережила его на семь лет; она умерла 28 марта 1952-го в Москве, у нас в коммуналке на Малой Дмитровке. В Москве и похоронена.

Ленечка

Единоутробный старший брат бабушки Ариши Ленечка, Леонид Михайлович Розенблат, родился в 1908 в Санкт-Петербурге и уже на следующий год был увезен оттуда в Ташкент, где рос вместе с появившейся 9 декабря 1911-го сестрой под родительским призором Володи и Любочки.

Он всю жизнь прожил в Ташкенте, там же получил профессию агронома. Говорили, что он лучший в республике специалист по лубяным культурам. Джут, кенаф, канатник - эти слова постоянно звучали в доме. Сырье для мешков и веревок требовалось фронту не меньше, чем титульное богатство Узбекистана - хлопок. Ради этого черный от загара Ленечка мотался по колхозам и совхозам республики.

В моей памяти мой дядя Леня остался одним из самых милых, самых любимых родственников. Единственным его недостатком было неумение слушать анекдоты. Достаточно было сказать: «Расскажу тебе еврейский анекдот», - как дядю Леню начинало трясти и он умирал от смеха.

К концу жизни его жестоко донимали сосудистые спазмы. Бывало, лежал у нас в Москве. Скончался в Ташкенте.

Женат Ленечка был на суровой андижанской армянке «тете Васе», Варсенике Ованесовне Аракелянц. Их дочери, мои двоюродные сестры Жанна (в замужестве Решетова) и Наташа (в замужестве Вейцман), вырастили в Ташкенте собственных детей - четверку моих племянников. У Жанны две дочери, Галя и Вика, а у Вейцманов два сына, Гарик и Артур. Обе дочери, обе внучки и оба внука Ленечки живут теперь в Далласе, штат Техас, где появилось и растет следующее поколение потомков единоутробного брата бабушки Ариши. Сложность кровей достигает у нашей американской родни запредельного уровня. Так, Галя и Вика на четверть еврейки, на четверть армянки, на четверть татарки и на четверть русские, а мой племянничек Артур нашел себе в Америке жену, которая наполовину кубинка и наполовину мексиканка. Глобализация!

Подруги бабушки Ариши

Все-таки пора отвлечься от ветвей родового древа и сказать несколько слов о трех ташкентских подружках бабушки Ариши, которые, были ей (да и мне) ближе иной родни. Лялька, Муська, Эська - так звала их бабушка, а за нею я, мы. Появилась эта тройка в бабушкином детстве, продлилась до конца столетия.

Две из них оставили обширные записки, из которых я уже немного черпал. Это едва ли не самый богатый источник моих сведений.

Муська. Мария Дмитриевна Трусова в 1920-1929 годах делила с бабушкой Аришей общую парту в ташкентской средней школе имени Песталоцци. В школе Муська была знаменита как чемпион неуспеваемости, у нее не получалось ни считать, ни грамотно писать, получалось только списывать у Эськи, которая, напротив, была отличницей.

30-е годы Муська провела, как мы, в Москве, где дружила уже со всей нашей семьей, а с началом войны вернулась в Ташкент. Там жила с матерью, сестрой и братом недалеко от нас в доме, доставшемся им от деда, врача-глазника. При доме был большой сад с балханой, он круто спускался к Анхору. Мне доводилось там у Трусовых купаться, что считалось небезопасным, - стремительный, как мне тогда казалось, Анхор обжигал холодом и пугал водоворотами. Надо было прыгнуть в воду на одном конце участка и буквально через мгновенье, уже на другом его конце, поймать руками нависавшую над водой толстую ветвь и вылезти. Однажды я промазал, ветка осталась позади, Анхор повлек меня в пугающую неизвестность, но выручила, дав за себя уцепиться, овчарка Муськиного брата Сергея. (Не исключаю, что ничего такого не было и все это моя фантазия.)

Муська с детства хорошо рисовала и в конечном итоге стала профессионалом, членом Союза художников, участвовала в выставках. Свою бурную жизнь она отразила в рукописной книге. В частности, дед-глазник, у которого лечился весь доисторический Ташкент, описан в книге так красочно, что хоть цитируй всю главу подряд. Но буду держаться в рамках.

Один экземпляр своей книги вместе с частью картин Мария Дмитриевна отдала на хранение в музей Цветаевой.

Многие страницы ее записок свидетельствуют о близости к нам, Сахаровым. К примеру:

Когда в 1937 году я убежала от мужа - жить стало негде. Жила то у Пославских, то у подруги, то у Сахаровых.

Это был мой дом, моя семья. Этот дом был для меня единственной твердью. Так я его ощущала.

И за это им благодарна.

Также и в послевоенные годы, оказавшись после трудфронта (это лесоповал) без жилья в Москве, Мария Дмитриевна получила у нас приют и прописку. Потом дружба вдруг кончилась. Мне кажется, ссора возникла из-за того, что бабушку чем-то не устраивал последний Муськин муж Борис Маркович, «Бока», и была допущена бестактность. Объяснение, которое дается в приводимом ниже фрагменте записок, не вызывает у меня большого доверия. Упоминаемая здесь Катя - художница Екатерина Голицына.

Однажды она (Катя) рассказала, что была на творческом вечере поэта Дмитрия Сухарева в Политехническом музее. Ей понравилось.

А я перебила: «Сухарев - это псевдоним. На самом деле это Сахаров Дмитрий Антонович. Я его нянчила. А когда Митя женился, в сутолоке организации свадьбы меня забыли пригласить. Я обиделась. И больше его не знаю».

Катя: «А не пора ли вам простить его? Я привезу вам Митю».

И привезла.

Мария Дмитриевна была высокоорганизованным человеком, и мне кажется, что видеть меня ей понадобилось для актуального разговора, который тут же и состоялся. Она сказала, что у нее не осталось близких и в память о моем отце (не о своей подруге!) она хочет завещать мне свою однокомнатную квартиру. «Он спас меня в конце войны». Я не стал выяснять, в чем состояло спасение, попросил только, чтобы завещала не мне, а моей дочери, которая мечтает отделиться. Дальнейшее протекало у вас на глазах и с твоим, Анюта, участием. Мама, потом вы с ней вдвоем окружили капризную старуху всеми возможными заботами - от стирки и продуктов до орфографии и компьютера. Еще при жизни она перевела свою квартиру на тебя, и в конечном счете ты хорошо похоронила Марию Дмитриевну и хорошо, спасибо тебе, ухаживаешь за могилой, в которой твоя благодетельница лежит рядом со своим любимым Бокой.

Эська. Эсфирь Иосифовна Фурман, одноклассница Муськи и Аришки, выделялась образцово-ровной линией жизни, ее не швыряло туда-сюда. Когда бы я ни приехал в Ташкент - хоть до, хоть после землетрясения - для меня было сладким предпочтением остановиться именно на 2-й Саперной у Эсфири Иосифовны. В этом домике и в этом крохотном, опрятно засаженном цветами заднем дворе все было так же, как в прошлые разы и наверно как было в ее школьные годы. Да и сама 2-я Саперная оставалась той же, одноэтажной, хотя вокруг уже громоздился новый Ташкент.

Казалось, не меняются с годами и обе хозяйки - Эсфирь Иосифовна и ее приемная дочь Инна Стрельникова. Создавалось впечатление (возможно, ложное), что Эсфирь Иосифовна никогда не выезжала не только из Ташкента, но и со 2-й Саперной. Мне это было подобием якоря, давало иллюзию укорененности.

Эсфирь Иосифовна относилась к тому деликатному еврейскому типу, который нередок. Ваша прабабка Любовь Сауловна была такая же. Мне в тягость громогласные и нахрапистые, которых в мире все же больше. Потому на 2-й Саперной я отдыхал душой.

Дом Эсфири Иосифовны был хорош и тем, что от него мне было рукой подать до новых друзей. Ведь круг моих ташкентских притяжений с годами менялся. До 66-го Ташкент звал родней, Пославскими, отчасти коллегами-биологами, но постепенно важным магнитом становились юные литературные друзья - поэты Игорь Бяльский и Миша Книжник и состоявшая при них тонюсенькая дива Дина Рубина. У Бяльских в честь моего приезда готовили роскошный плов, стол был заставлен восточными сластями и фруктами. Тем благотворней оказывалось отлежаться потом на 2-й Саперной.

У Эсфири Иосифовны еда была простая, будничная, но не просто-будничная, а буднично-ташкентская: маш с рисом, катык, маргиланская редька. Ну и конечно помидоры с соседнего Госпитального рынка, мы их там выбирали с ней вдвоем. Европа таких помидоров не видывала и не едала, про Америку вообще молчу. А лук!

Лялька. Ольга Юрьевна Пославская, профессор Ташкентского университета, пошла по стопам своего загубленного в 37-м отца, только его экономгеографии предпочла географию физическую. От отца же унаследовала неистовую любовь к родному краю, который был ею исхожен вдоль и поперек и воспет в нескольких научно-популярных книгах типа «По ущельям и вершинам Западного Тянь-Шаня». Подобно отцу, писала стихи.

В начале 30-х в связи с арестом отца и начавшимся в Узбекистане преследованием дипломированных специалистов перебралась вместе с матерью в Москву. (Одновременный переезд туда моих родителей и других учеников профессора Пославского был вызван той же причиной.) Ольга Юрьевна горше других прощалась с возлюбленной родиной, ностальгировала в стихах.

В Москве родила и похоронила ребенка. Юрочка умирал мучительно, пережитое оставило в Ольге Юрьевне глубокий след, убедив окончательно и бесповоротно в невозможности существования бога. Выстраданным знанием делилась со мной: бог - мучитель невинных детей, что может быть абсурдней?

В конце 30-х, после расправы над отцом, вернулась в Ташкент. Казалось, навсегда.

И голубое кружево джиды,
И пенное сверкание воды,
И нежный цвет шиповника внизу,
И грохот грома в летнюю грозу,
И розовый закат над Брич-Муллой,
И это небо в звездах надо мной,
И холод горный в полуночный час -
Все мне напоминает только Вас.

Судя по стихам, с Брич-Муллой у Ольги Юрьевны была связана любовная история.

Землетрясение 1966 года тяжело сказалось на здоровье Ольги Юрьевны и Валентины Васильевны, Пославские переехали в Ульяновск. Но жить без Ташкента не смогли и снова вернулись.

У старших Пославских кроме Ляльки была дочь Муся, Мария Юрьевна Пославская. Она родила Алену, которую вырастила почему-то Ольга Юрьевна. Ее Алена и считала матерью. У Алены, в замужестве Барышниковой, уже в зрелом возрасте проявилась тяжелая болезнь, но до того она успела подарить своей приемной матери внука Максима, который стал для бездетной Ольги Юрьевны полнейшим утешением. Максим продлил семейную традицию, он университетский географ и верен своей туркестанской отчизне.

Не знаю, где они сейчас. Мне Алена подарила тетрадь своих стихов. Все поэты!

Ташкентские годы бабушки Ариши неоднократно возникают в воспоминаниях Ольги Юрьевны. Она их написала и напечатала уже в почтенном возрасте, когда стремительно теряла зрение. До последнего проблеска света слала нам большие письма.

Мифы старого Ташкента

Наш великий князь. Есть у Ольги Юрьевны эпизод, свидетельствующий о прямых контактах нашего рода с императорским. Героем здесь выступает великий князь Николай Константинович (дядя последнего русского царя Николая Второго).

Этот дядя, лихого нрава, был сослан в Ташкент за то, что женился на простой казачке, как говорили, очень красивой. Великий князь отличался демократичностью: ходил в красной атласной рубашке навыпуск и занимался коммерческими делами. Это был страшный шокинг!
      
Царственная особа любила кататься по Ташкенту в собственном экипаже, причем предпочитала править сама.
     
Неподалеку от великокняжеского дворца жили друзья моих родителей - Павловы, со своей очень хорошенькой дочкой Ириной. Один раз, когда она гуляла с няней (ей было два или три года), ее увидел с облучка Великий князь. Он попросил у няни разрешения покатать девочку. Няня получила разрешение у родителей, и Ирина прокатилась по городу в «царской карете». Это дало ей основание более чем через шестьдесят лет написать на подаренном мне портрете: «От бывшей любимицы Великого князя Романова».

Если героине этого рассказа два или три года, то дело происходило в 1914 или 1915 году, когда самой рассказчице было еще меньше. То есть, до Ольги Юрьевны знаменитое событие дошло в виде мифа. Мне тоже доводилось слышать в слегка различающихся версиях рассказ о раннем подвиге красоты бабушки Ариши. Замечательно, что все рассказчики считали, что внук Николая Первого был сослан в Ташкент в наказание за мезальянс. И лишь недавно я обнаружил, что его неравный брак с красавицей-казачкой - тоже миф, пристойная легенда, успешно запущенная в народные массы царским агитпропом. Вот справка-объективка на нашего князя, раскрывающая подлинную причину ссылки:

Николай Константинович (1850-1918), великий князь, старший сын великого князя Константина Николаевича и Александры Иосифовны В 1874 г. совершил святотатство: похитил в кабинете своей матери в Мраморном дворце в Петербурге драгоценные камни с оклада семейной иконы. Краденое пошло на содержание американской куртизанки Фанни Лир. Был признан психически больным и выслан из Петербурга. Многие годы прожил в Ташкенте, где весной 1918 г. умер от воспаления легких. С 1878 года был женат на Надежде Александровне Дрейер (1861-1929).

«Был признан психически больным». Как это по-русски, однако!

Наш Есенин. В мае 1921 года девятилетняя бабушка Ариша приняла невольное участие в известном событии, кульминацию которого передают слова:

Он кончил... И вдруг раздались оглушающие аплодисменты. Аплодировали не мы, нам это в голову не пришло. Хлопки и крики неслись из-за открытых окон, под которыми собралось несколько десятков человек, привлеченных громким голосом Есенина.
      
Эти приветствия незримых слушателей растрогали Есенина. Он сконфузился и заторопился уходить.

А дело было в том, что Ленечка заболел менингитом, и Любочка, опасаясь заразы, отправила Аришу жить к Вольпиным. Тут как раз в Ташкент приехал сам Сергей Александрович Есенин (1895-1925), с которым Вольпин подружился в 1920 году в Москве. 25 мая состоялся вечер Есенина в Туркестанской публичной библиотеке. Из воспоминаний Вольпина (1926):

На все просьбы присутствовавших прочитать хотя бы отрывки из «Пугачева», к тому времени вчерне уже законченного, Есенин отвечал отказом. Однако он почти целиком прочитал свою трагедию через два дня у меня на квартире. Долго тянулся обед, затем чай, и, только когда уже начало темнеть, Есенин стал читать. Помнил он всю трагедию на память и читал, видимо, с большим наслаждением для себя...
      
Он кончил... И вдруг раздались оглушающие аплодисменты.

Аплодисменты из-под вольпинских окон бабушка Ариша запомнила, а вот про авторское чтение «Пугачева» ничего не говорила: событие было ей не по возрасту.
      
След, однако, не засох. Через 67 лет, под новый 1989 год, бабушке пришло письмо из ташкентского есенинского музея:

Будем очень признательны, если Вы опишете нам тот дом и комнату В. И. Вольпина, где С. Есенин читал «Пугачева», Это для нас важно, т. к., возможно, будем восстанавливать интерьер, где важны все детали.
       
     
К тому времени у меня уже сложились сердечные отношения с народным музеем - вместе хлопотали перед городскими властями о передаче под него дома, в котором жил Вольпин. Землетрясение этот дом пощадило. Пощадили ли власти, не знаю. Мы с вашей бабушкой поделились с музеем домашними фотографиями давних ташкентских поэтов и, главное, передали ему уникальный фотоальбом, выпущенный малым тиражом после похорон Есенина; этот альбом в 1929 году подарил бабушке мой отец, ходивший тогда в женихах. 29 декабря 1988 года музей «с благоговением и благодарностью» откликнулся на «бесценный дар» и порадовал нас известием, что становится государственным.

Волковы

В той части воспоминаний, где О. Пославская касается своего и бабушкиного общего детства, неоднократно возникает оборот «мы, три семьи». Поясняю: речь идет о летней кооперации трех мам, которые совместно спасали от жары свое потомство. В период школьных каникул постоянными компаньонами Аришки и Леньки были сестры Лялька и Муська Пославские, а также братья-близнецы Юрка и Левка Поваренных (иногда присоединялся их старший брат Шурка). Мамы между собой дружили, отцы - не знаю, в летних предприятиях отцы, по-моему, участия не принимали. Шестерка детей сберегла дружеские отношения до преклонных лет.
      
Мать близнецов Надежда Николаевна Поваренных была по рождению Волкова. Ташкентские (а по происхождению ферганские) Волковы, в особенности дядька близнецов художник Александр Николаевич Волков, замечательно обогащали среду, в которой росла бабушка Ариша. У меня к этой семье свой благодарный счет: любовь к музыке развил во мне шурин (брат жены) художника Волкова Андрей Семенович Мельников, тоже туркестанец по происхождению (Мельниковы, как и Волковы, из Ферганы). Виолончельный класс Андрея Семеновича в годы войны стал для меня второй семьей.
      
Опять передаю слово летописцу старого Ташкента Ольге Юрьевне Пославской.

После взятия одного из селений солдаты нашли маленькую девочку, которая не знала своих родителей. Не знали их и в селении. Молодой военный врач взял ее на воспитание, а когда ей исполнилось лет шестнадцать, женился на ней. Никто не знал, какой она национальности. Предполагали, что цыганка. Эту историю я знаю со слов Надежды Николаевны. Я видела мать ее и Александра Николаевича, когда та была уже старухой - маленькой, худой, темнолицей, с огромными горящими глазами.
      
Двое из трех детей военного врача Н. И. Волкова, Александр и Надежда, были необыкновенно талантливы. Слава Александра Николаевича, к сожалению, посмертная, перешла рубежи нашей страны, картины Волкова экспонируются в Третьяковской галерее. ...Сестра художника, Надежда Николаевна Поваренных, была блестящей пианисткой, с отличной техникой, просто сверхестественной при ее маленьких ручках. Сколько раз мы с сестрой, уложенные спать в другой комнате, заслушивались ажурными шопеновскими этюдами и ноктюрнами в ее изумительном исполнении.
      
Об А. Н. Волкове хочется написать отдельно. Уж очень это была колоритная фигура! Первое воспоминание о нем: мне было не более семи-восьми лет, когда он, сидя у нас в гостях, к ужасу наших родителей разрисовал меня и сестру масляными красками. Мы тут же с радостными криками выбежали на улицу показаться сверстникам.
      
На всю жизнь запомнился облик Волкова более позднего времени: среднего роста, крепкий, с выпуклой грудью и широкими плечами, мускулистыми руками и ногами, с маленькими кистями и ступнями. На оливковом лице - удлиненные темнокарие глаза, тонкий нос, узкие губы.
      
Мы всегда смеялись, что страсть А. Н. Волкова к причудливой одежде - от матери-цыганки. А одевался он всю жизнь, как средневековый художник: берет, черный плащ, короткие штанишки, длинные чулки-трико. На руке у Волкова был браслет, сделанный из ишачьей подковы.

Брич-Мулла

Александр Николаевич был замечательным рассказчиком. Мы, дети, особенно любили «страшные» истории. Хорошо помню, как Александр Николаевич рассказывал их ночью в Бричмулле, где три семьи, Поваренных, Павловы и Пославские, снимали глиняные мазанки на три летних месяца. Ночевали обычно в саду на больших деревянных топчанах.
      
Чтобы попасть туда, надо было заранее позаботиться о каком-нибудь транспортном средстве. Обычно это была арба. В середине дня арба подъезжала к дому. На нее грузились посуда, кастрюли, ведра, продукты из тех, что трудно было добыть в Бричмулле (например, рис, макароны), и постели. Одеяла раскидывались на помосте арбы толстым слоем, на него пассажиры усаживались, а то и ложились. Возница-арбакеш сидел на лошади, поставив ноги на длинные оглобли. Ехали до темноты, останавливаясь на ночлег в одном из селений. При более резвой лошади успевали доехать до Искандера - вблизи того места, где сейчас плотина и мост через Чирчик.

Помню ночевки под открытым небом, огромные звезды, утренний холод и убаюкивающий сочно-хрустящий звук сена, пережевываемого лошадьми. Из Искандера выезжали рано утром. Прежде всего переезжали на пароме через Чирчик, а затем уже ехали по левому берегу через Ходжикент и Юсупхану в Бричмуллу. Перед самой Бричмуллой надо было перебраться на другую сторону Чаткала, текшего в глубоком ущелье (сейчас все это глубоко под водой Чарвакского водохранилища). Мост был старый, покорежился, сгорбился, изобиловал дырами, и переезжать по нему не рисковали: весь скарб перегружали на ишаков и далее три-четыре километра шли пешком, рядом с ишаками.

Прерву рассказ Ольги Юрьевны фрагментиком из записок Марии Дмитриевны Трусовой. Она, как и Волков, не раз писала Брич-Муллу.

Бричмулла запечатлелась у меня как лучшее, красивейшее место на земле. Она обогатила меня. И до сих пор для меня лучше, чем Бричмулла, нет ничего на свете!
      
Мы возвращались в Ташкент более сильными, ловкими, натренированными походами, часто очень трудными и полезными.

Дальше опять О. Пославская:

К нам часто приезжали гости, вернее, гости часто бывали, но не всегда приезжали, так как никакого транспорта не было. Редко удавалось нанять арбу, на которой расстояние от Ташкента до Бричмуллы преодолевалось за два дня, с ночевкой в пути. Некоторые гости приезжали на велосипедах, но чаще приходили пешком, совершая длительное и нелегкое путешествие.
      
Однажды пришел Волков, и когда мы, шестеро детей, улеглись на своем топчане, он подсел к нам и стал рассказывать леденящие душу истории. Закончил. Мы притихли, переживая услышанное. Вдруг Александр Николаевич, указывая куда-то вглубь сада, взволнованно зашептал: «Что это там?! Смотрите! Кто-то крадется!» Мы сжались в кучу, пища от страха. Он тут же стал нас успокаивать.

Добавлю, что с Брич-Муллой Александра Волкова связывала большая беда: там скончалась его первая жена Маруся - художница Мария Ильинична Таратутина (1998-1925).

Старый город

Есть в рассказах О. Ю. Пославской и другие эпизоды, связанные с детскими годами вашей бабушки Ариши.

В старый город







Другие статьи раздела



Как вы оцениваете отношения между Россией и Узбекистаном?